Легенды Крыма. Хан и его сын

"Был в Крыму хан Мосолайма эль Асваб, и был у него сын Толайк Алгалла..."

Прислонясь спиной к ярко-коричневому стволу арбутуса, слепой нищий, татарин, начал этими словами одну из старых легенд полуострова, богатого воспоминаниями, а вокруг рассказчика на камнях - обломках разрушенного временем ханского дворца - сидела группа татар в ярких халатах, в тюбетейках, шитых золотом. Вечер был, солнце тихо опускалось в море, его красные лучи пронизывали темную массу зелени вокруг развалин, яркими пятнами ложились на камни, поросшие мхом, опутанные цепкой зеленью плюща. Ветер шумел в купе старых чинар, листья их так шелестели, точно в воздухе струились невидимые глазом ручьи воды.

Голос слепого нищего был слаб и дрожал, а каменное лицо его не отражало в своих морщинах ничего, кроме покоя; заученные слова лились одно за другим, и пред слушателями вставала картина прошлых, богатых силой чувства дней.

"Хан был стар, - говорил слепой, - но женщин в гареме было много у него. И они любили старика, потому что в нем было еще довольно силы и огня, и ласки его нежили и жгли, а женщины всегда будут любить того, кто умеет сильно ласкать, хотя бы и был он сед, хотя бы и в морщинах было лицо его - в силе красота, а не в нежной коже и румянце щек.

"Хана все любили, а он любил одну казачку-полонянку из днепровских степей и всегда ласкал ее охотнее, чем сказал других женщин гарема, где было триста жен из разных земель, и все они красивы, как весенние цветы, и всем им жилось хорошо. Много вкусных и сладких яств велел готовить для них хан и позволял им всегда, когда они захотят, танцевать, играть...

"А казачку он часто звал к себе в башню, из которой видно было море, там для казачки он имел все, что нужно женщине, чтобы ей весело жилось: сладкую пищу, и разные ткани, и золото, и камни всех цветов, музыку, и редких птиц из далеких стран, и огненные ласки влюбленного. В этой башне он забавлялся с ней целые дни, отдыхая от трудов своей жизни и зная, что сын Алгалла не уронит славы ханства, рыская волком по русским степям и всегда возвращаясь оттуда с богатой добычей, с новыми женщинами, с новой славой, оставляя там, сзади себя, ужас и пепел, трупы и кровь.

"Раз возвратился он, Алгалла, с набега на русских, и было устроено много праздников в честь его, все мурзы острова собрались на них, были игры и пир, стреляли из луков в глаза пленников, пробуя силу руки, и снова пили, славя храбрость Алгаллы, грозы врагов, опоры ханства. А старый хан был рад славе сына. Хорошо было старику знать, что, когда он умрет, - ханство будет в крепких руках.

Хорошо было ему это, и вот он, желая показать сыну силу любви своей, сказал ему при всех мурзах и беках - тут, на пиру, с чашей в руке, сказал:

- Добрый ты сын, Алгалла! Слава аллаху, и да будет прославлено имя пророка его!

И все прославили имя пророка хором могучих голосов. Тогда хан сказал:

- Велик аллах! Еще при жизни моей он воскресил мою юность в храбром сыне моем, и вот вижу я старыми глазами, когда черви источат мое сердце, - жив буду я в сыне моем! Велик аллах и Магомет, пророк его! Хороший сын у меня есть, тверда его рука и ясен ум... Что хочешь ты взять из рук отца твоего, Алгалла? Скажи, и я дам тебе все по твоему желанию...

И не замер еще голос хана-старика, как поднялся То-лайк Алгалла и сказал, сверкнув глазами, черными, как море ночью, и горящими, как очи горного орла: - Дай мне русскую полонянку, повелитель-отец. Помолчал хан - мало помолчал, столько времени, сколько надо, чтобы подавить дрожь в сердце, - и, помолчав, твердо и громко сказал: "Бери! Кончим пир, - ты возьмешь ее.

Вспыхнул удалой, великой радостью сверкнули орлиные очи, встал он во весь рост и сказал отцу-хану:

- Знаю я, что ты мне даришь, повелитель-отец! Знаю это я... Раб я твой - твой сын. Возьми мою кровь по капле в час - двадцатью смертями я умру за тебя!
- Не надо мне ничего! - сказал хан, и поникла на грудь его седая голова, увенчанная славой долгих лет и многих подвигов.

Скоро они кончили пир, и оба молча рядом друг с другом пошли из Дворца в гарем.

Ночь была темная, ни звезд, ни луны не было видно из-за туч, густым ковром покрывших небо.

Долго шли во тьме отец и сын, и вот заговорил хан эль Асваб.

- Гаснет день ото дня жизнь моя - и все слабее бьется мое старое сердце, все меньше огня в груди. Светом и теплом моей жизни были знойные ласки казачки... Скажи мне, Толайк, скажи, неужели она так нужна тебе? Возьми сто, возьми всех моих жен за одну ее!.. Молчал Толайк Алгалла, вздыхая. - Сколько дней мне осталось? Мало дней у меня на земле... Последняя радость жизни моей - эта русская девушка. Она знает меня, она любит меня, - кто теперь, когда ее не будет, полюбит меня, старика, - кто? Ни одна из всех, ни одна, Алгалла!.. Молчал Алгалла...

- Как я буду жить, зная, что ты обнимаешь ее, что тебя целует она? Перед женщиной нет ни отца, ни сына, Толайк! Перед женщиной все мы - мужчины, мой сын... Больно будет мне доживать мои дни... Пусть бы все старые раны открылись на теле моем, Толайк, и точили бы кровь мою, пусть бы я лучше не пережил этой ночи, мой сын!

Молчал его сын... Остановились они у двери гарема и, опустив на груди головы, стояли долго перед ней. Тьма была кругом, и облака бежали в небе, а ветер, потрясая деревья, точно пел, шумел деревьями. - Давно я люблю ее, отец... - тихо сказал Алгалла. - Знаю... И знаю, что она не любит тебя... хан.

- Рвется сердце мое, когда я думаю про нее - А мое старое сердце чем полно теперь? И снова замолчали. Вздохнул Алгалла. - Видно, правду сказал мне мудрец-мулла - мужчине женщина всегда вредна: когда она хороша, она возбуждает у других желание обладать ею, а мужа своего предаст мукам ревности; когда она дурна, муж ее, завидуя другим, страдает от зависти; а если она не хороша и не дурна - мужчина делает ее прекрасной и, поняв, что ошибся, вновь страдает через нее, эту женщину...
- Мудрость не лекарство от боли сердца, - сказал хан.
- Пожалеем друг друга, отец... "Поднял голову хан и грустно поглядел на сына. - Убьем ее, - сказал Толайк.
- Ты любишь себя больше, чем ее и меня, - подумав, тихо молвил хан. - Ведь и ты тоже. И опять они помолчали.
- Да! И я тоже, - грустно сказал хан. От горя он сделался ребенком. - Что же - убьем?
- Не могу я отдать ее тебе, не могу, - сказал хан. -И я не могу больше терпеть - вырви у меня сердце или дай мне ее... Хан молчал. - Бросим ее в море с горы.
- Бросим ее в море с горы, - повторил хан слова сына, как эхо сынова голоса.

И тогда они вошли в гарем, где она уже спала на полу, на пышном ковре. Остановились они перед ней, смотрели; долго смотрели на нее. У старого хана слезы текли из глаз на его серебряную бороду и сверкали в ней, как жемчужины, а сын его стоял, сверкая очами, и, скрежетом зубов своих сдерживая страсть, разбудил казачку. Проснулась она - и на лице ее, нежном и розовом, как заря, расцвели се глаза, как васильки. Не заметила она Алгаллу и протянула алые губы хану. - Поцелуй меня, орел!

- Собирайся... пойдешь с нами, - тихо сказал хан. Тут она увидела Алгаллу и слезы на очах своего орла и - умная она была - поняла все.
- Иду, - сказала она. - Иду. Ни тому, ни другому - так решили? Так и должны решать сильные сердцем. Иду.

И молча они, все трос, пошли к морю. Узкими тропинками шли, ветер шумел, гулко шумел...

Нежная она была девушка, скоро устала, но и горда была - не хотела сказать им этого.

И когда сын хана заметил, что она отстает от них, - сказал он ей:

- Боишься?

Она блеснула глазами на него и показала ему окровавленную ногу...

- Дай понесу тебя! - сказал Алгалла, протягивая к ней руки. Но она обняла шею своего старого орла. Поднял хан ее на свои руки, как перо, и понес; она же, сидя на его руках, отклоняла ветви от его лица, боясь, что они попадут ему в глаза. Долго они шли, и вот уже слышен гул моря вдали. Тут Толайк, - он шел сзади их по тропинке, - сказал отцу:
- Пусти меня вперед, а то я хочу ударить тебя кинжалом в шею.
- Пройди, - аллах возместит тебе твое желание или простит, - его воля, - я же, отец твой, прощаю тебе. Я знаю, что значит любить.

И вот оно, море, перед ними, там, внизу, густое, черное и без берегов. Глухо поют его волны у самого низа скалы, и темно там, внизу, и холодно, и страшно. " - Прощай! - сказал хан, целуя девушку. - Прощай! - сказал Алгалла и поклонился ей. Она заглянула туда, где пели волны, и отшатнулась назад, прижав руки к груди. - Бросьте меня, - сказала она им... Простер к ней руки Алгалла и застонал, а хан взял ее в руки свои, прижал к груди крепко, поцеловал и, подняв се над своей головой, бросил вниз со скалы.

Там плескались и пели волны и было так шумно, что оба они не слыхали, когда она долетела до воды. Ни крика не слыхали, ничего. Хан опустился на камни и молча стал смотреть вниз, во тьму и даль, где море смешалось с облаками, откуда шумно плыли глухие всплески волн, и ветер пролетал, развевая седую бороду хана. Толайк стоял над ним, закрыв лицо руками, - камень, неподвижный и молчаливый. Время шло, по небу одно за другим плыли облака, гонимые ветром. Темны и тяжелы они были, как думы старого хана, лежавшего над морем на высокой скале. - Пойдем, отец, - сказал Толайк. - Подожди... - шепнул хан, точно слушая что-то. И опять прошло много времени, плескались волны внизу, а ветер налетал на скалу, шумя деревьями. - Пойдем, отец... - Подожди еще... Не один раз говорил Толайк Алгалла: - Пойдем, отец.

Хан все не шел от места, где потерял радость своих последних дней.

Но - все имеет конец! - встал он, могучий и гордый, встал, нахмурил брови и глухо сказал: - Идем...

Пошли они, но скоро остановился хан. - А зачем я иду и куда, Толайк? - спросил он сына. - Зачем мне жить теперь, когда вся моя жизнь в ней была? Стар я, не полюбят уже меня больше, а если никто тебя не любит - неразумно жить на свете. - Слава и богатство есть у тебя, отец... - Дай мне один ее поцелуй и возьми все это себе в награду. Все это мертвое - одна любовь женщины жива. Нет такой любви - нет жизни у человека, нищ он, и жалки дни его. Прощай, мой сын, благословение аллаха над твоей главой да пребудет во все дни и ночи жизни твоей. - И повернулся хан лицом к морю.

- Отец, - сказал Толайк, - отец!.. - И не мог больше сказать ничего, так как ничего нельзя сказать человеку, которому улыбается смерть, ничего не скажешь ему такого, что возвратило бы в душу его любовь к жизни. - Пусти меня... - Аллах... - Он знает...

Быстрыми шагами подошел хан к обрыву и кинулся вниз. Не остановил его сын, не успел. И опять ничего не было слышно - ни крика, ни шума падения хана. Только волны все плескали там, да ветер гудел дикие песни.

Долго смотрел вниз Толайк Алгалла и потом вслух сказал:

- И мне такое же твердое сердце дай, о аллах! И потом он пошел во тьму ночи... ...Так погиб хан Мосолайма эль Асваб, и стал в Крыму хан Толайк Алгалла...

Цитируется по изданию: Легенды Крыма
Автор: М.С. Филатова

Легенды Крыма. Фонтан слез бахчисарайского дворца

Свиреп и грозен был хан Крым-Гирей. Никого он не щадил и никого не жалел. Сильный был хан, но сила его уступала жестокости. К трону пришел кровожадный Крым-Гирей через горы трупов. Он приказал вырезать всех мальчиков своего рода, даже самых маленьких, кто был ростом не выше колесной чеки, чтобы никто не помышлял о власти, пока он, хан, жив.

Легенды Крыма. Смерть Митридата

Митридат был одним из самых могущественных властителей древности. Он подчинил себе многие народы Востока, он завоевал богатый Херсонес, а затем и великое Боспорскос царство и утвердил свое господство на Понте Эвксинском.

Митридат был одним из самых образованных людей своего времени. Он знал двадцать два языка, так что мог свободно изъясняться с подвластными ему племенами и творить суд над ними, не обращаясь за помощью к толмачам.

Митридат, как ни один из смертных, был крепко привязан к жизни. Он ежедневно на протяжении многих лет принимал ядовитые снадобья и так приспособил к ним свой организм, что, когда захотел умереть, смерть не пришла к нему.

Но, как и каждый властелин, Митридат был жестоким, несправедливым и самоуверенным. Это и погубило его.

Народы находившиеся под владычеством Митридата, не раз восставали против тирана и пытались освободиться от невыносимого гнета. А с другой стороны Митридату все время угрожал могущественный Рим, который стремился заполучить такие прекрасные земли, как Таврия и Колхида. Не имея поддержки со стороны тавров, скифов, савроматон и других народов, Митридат терпел от римских легионов поражение за поражением.

Последний сокрушительный удар нанес Митридату римский полководец Помпей. Окончательно разгромленный, потерявший свое войско, Митридат еле спасся бегством и не успел даже забрать с собой свою больную дочь Дрипстину. Она осталась в крепости Сингории на попечении евнуха Минофила, который лечил се от тяжкого недуга.

Вскоре римляне подошли к крепости Сингории и окружили ее. Видя, что защитники крепости собираются сдаваться и что благородная дочь Митрида будет отдана на потеху жестоким врагам, Минофил одним ударом ножа убил ее, а другим покончил с собой.

А тем временем Митридат, достигнув Пантикапея, начал лихорадочно готовиться к новому сражению с римлянами. Он решил бороться до переднего.

Но трудно было старому, израненному волку в одиночку отбиваться от стаи шакалов. Понял Митридат, что военачальники его ненадежные, что друзья от него отшатнулись и что довериться никому нельзя.

Собрав новое войско, Митридат обратился к своему сыну Фарнаку:

- Сын мой, на тебя одного надежда. Бери войско и иди на врага. Тебе вверяю я мою судьбу и судьбу моего государства. Иди же и возвращайся с победой.

Не знал старый полководец, что сын его тоже недоволен им и давно помышляет об измене. Решив, что подходящий момент настал, Фарнак не повел войско навстречу римлянам, а повернул его против отца. В городах Боспора, в Херсонссе вспыхнули восстания, на сторону восставших перешли многие военачальники.

Великим гневом воспылал Митридат, услышав об этом. Не помня себя, не веря больше никому и ничему, он казнил несколько своих верных друзей и вместе с ними сына Эксиподра. Потом он велел запереть все ворота крепости, а сам взобрался на высокую стену и стал уговаривать Фарнака:

- Опомнись, сын мой! Подумай, что ты делаешь! Ты погубишь и меня, и себя, и государство! Но неумолим был Фарнак, и Митридат с гневом продолжал: - Что ж, пусть свершится то, что ты желаешь: я умру... Но перед смертью своею я проклинаю тебя... И еще прошу отечественных богов, если они существуют, чтобы ты услышал когда-нибудь такие же слова от сына своего...

Митридат быстро сошел с крепостной стены и заперся во дворце. Он собрал всех своих жен, наложниц, дочерей, наполнил чаши отравленным вином и приказал: - Пейте за победу!

Потом он переоделся в одежды простого воина и caм принял яд...

Но тщетно ждал смерчи никогда могущественный царь. Она не приходила. Даже смерть отказала ему в повиновении.

- О проклятье! - воскликнул Митридат и вспомнил, что он неуязвим для яда и что ему не удастся незаметно уйти из жизни. Тогда он выбежал из дворца, подозвал к себе одного из тех воинов, которые уже прорвались в крепость, и подставил под его нож свое горло.

Так умер Митридат, и с тех пор гора на Керченском полуострове носит его имя.

Цитируется по изданию: Легенды Крыма
Автор: М.С. Филатова

Легенды Крыма. Скалы близнецы у Гурзуфа

В тех местах, где ныне Гурзуф, в давние времена все было покрыто дремучими лесами. Много зверей водилось в тех лесах: и медведи, и олени, и барсы. Люди жили только на вершине Медведь-горы. Там стоял величественный замок. Далеко видны были его высокие башни, еще дальше разносилась слава о его владельцах - князьях Петре и Георгии. Они были близнецы. Их мать княгиня Елена, умирая, завещала им жить в мире и с честью носить отцовские доспехи. Вечно были братья в походах, на охоте. Мало жили в замке они, а когда бывали там - от подножия и до вершины звенела гора музыкой. Моряки, которым случалось в те ночи плыть мимо Медведь-горы, пугались зарева на небе от огней костров и смоляных бочек...

Жили братья дружно, в бою рядом сражались, защищая один другого. Где меч одного промахнется, там меч другого попадет в цель.

Много верных слуг было у молодых князей, но вернее всех служил им старый Нимфолис. Страшный вид имел он: борода зеленая, руки длинные, до колен; глаза суровые, исподлобья глядят. А ударит он палицей - сотни врагов валятся. Свистнет старый - трава к земле пригибается, морс рябью подергивается. Любили князья Нимфолиса. Во всем слушались его.

Прошел не один год со дня смерти княгини Елены. Возмужали князья, красивее их по всему Черноморью никого не было. Кудри до плеч, глаза, словно угли горящие; глянут ласково, будто осчастливят навек, грозно глянут - задрожишь. Стройные, смелые, с гордым взглядом, со смелой поступью, - они были любимцами народа и грозой врагов.

Однажды в темную ночь стучит к братьям старый Нимфолис. Встают братья и спрашивают: - Что тебе надо, дорогой?

- Я пришел с вами проститься. Ухожу. Не уговаривайте меня, на то не моя воля. А на прощанье даю вам по подарку. Вы постигнете тайну живущего, узнаете, как устроен мир и из чего он состоит. Но помните: никогда не пользуйтесь этим даром с корыстной целью, для какого бы то ни было насилия, пусть он служит вам только для радости познания.

Поставил он на стол два перламутровых ларца и исчез. Бросились братья к ларцам, открыли их. Нашли в одном костяной жезл с надписью: "Подними его - и расступится морс, опусти его - узнаешь обо всем, что есть в пучине", а в другом ларце - два серебряных крыла, тоже с надписью: "Привяжи их - и понесут тебя, куда захочешь, узнаешь там все, что пожелаешь".

Рады были братья волшебным подаркам, но еще больше жаль было Нимфолиса.

Однако ничего не поделаешь. Потосковали братья и стали жить, не раз вспоминая, как приходил к ним печальный Нимфолис в свою последнюю ночь. Обрывалась тогда музыка, стихало веселье в залах замка, омрачались тоской лица братьев.

Притупилась грусть, еще интереснее зажили братья, время побежало еще быстрей. Как задумают братья, рванется один в голубую высь, а другой по таинственному дну моря с жезлом пойдет, поражая морских чудовищ твердой рукой, которая никогда не дрожала. Изумлялись гости дивным рассказам Георгия о далеких странах, содрогались самые храбрые при виде страшных чучел Петра.

Но вот услыхали братья, что в далеком славном городе на быстрой реке есть у князя две сестры, девушки-близнецы, как и сами братья. Говорили, что сестры - красавицы отменные, такие стройные, что когда идут, будто корабль по тихому морю плывет, такие смелые, что гордый взгляд своих голубых глаз ни перед кем не опускают.

Братьям бы прийти с миром да лаской, заслужить приветливостью любовь и уважение, показать себя во всей душевной красе, а они по-другому сделали, по-плохому.

Налетели на далекий славный город, жителей побили, сестер-красавиц силой взяли. А силой взятое - не любовью взятое. Насилие и любовь никогда не уживутся. И хотя появились женщины в замке братьев, не изменилось в их жизни ничего. Орлы встретили орлиц! Не захотели гордые сестры принять братьев, отвергли их любовь, которую не хотели подарить им в неволе. Если бы в поднебесье, паря в неоглядном просторе, нашли бы они друг друга... А в клетке тесной, стальными прутьями перевитой, омертвела душа у сестер и ничего в ней не осталось, кроме презрения и ненависти к братьям.

Дрогнули сердца братьев от боли. И захотели они любой ценой купить любовь сестер. Приходят к ним и говорят:

- Не заставляйте нас горевать, не мучайте нас... Скажите, что хотите вы за свою любовь?

Гордо отвернулись от них сестры, долго молчали, одна, с виду постарше, сказала, не глядя:

- Свободу раньше дайте нам. А потом будем говорить как равные с равными. Переглянулись братья и покачали головами. - Нет!

Чего только не делали молодые князья, чтобы заставить улыбнуться красавиц-сестер. Они по-прежнему были холодны и молчаливы, словно камни на дне морском.

Затосковали братья. Думали в кровавых битвах забыть о девушках - не помогло: как шип железный, торчит в сердце отвергнутая любовь. Думали в попойках потушить тоску - не потушили. Перед глазами стоят красавицы, как судьи смотрят на братьев. Говорит брат брату:

- Может быть, скажем им о наших ларцах, о жезле и крыльях? Они узнают, кто мы с тобой, и допустят нас в свои сердца. Согласился брат и добавил:
- Скажи им, мы властны подняться к самому солнцу и их поднять туда, мы можем опуститься в глубины моря и их увлечь за собой.

Так и сделал брат. Одна сестра как будто заинтересовалась.

- До самого солнца? И в самую глубь морскую? Диковинно, если правда это. Другая тоже посмотрела на князя.

Всю ночь не спали братья. Они помнили завет Нимфолиса, который предупреждал их, чтобы не пользовались они волшебными предметами с корыстной целью. И тихо рассуждали, как отнесется к их поступку старый слуга.

- Он нас не осудит, - сказал Георгий. - Ведь он, наверно, знает, как тяжело нам живется и как нужна нам дружба этих женщин. Нет, не ради корысти, а ради счастья и покоя решаем мы показать то, что скрыто от глаз человеческих.

На другой день подвязал Георгий коню крылья, уселись на коня братья с сестрами и поднялись ввысь. Не одно облако они задели, не одна молния проносилась мимо них на землю, а все выше поднимались дерзкие. К вечеру, словно гора алмазов, засветились перед ними солнечные чертоги и прянул на людей, опаляя, солнечный луч. Раздался голос старого Нимфолиса: - Назад!

Задрожал Георгий, побледнел в первый раз в жизни и повернул коня. Словно вихрь неслись они вниз. Дух занялся у сестер, закрылись голубые глаза, без чувств опустил их на землю Георгий. Но очнулись они и заговорили насмешливо и дерзко:

- Не поднял нас до солнца, бежал, как трусливый заяц. Как женщина слабая, поступил. Недостойны ни ты, ни брат твой нашей любви. Вот пойдем мы в море, опустимся в пучину и опять не дойдем мы до конца, не увидим царя морского.

Передернуло обидой лицо Георгия, гневно глянули черные очи, страшно загремел его тяжелый меч о вымощенный каменными плитами пол. Но ничего не сказал князь, гордо вышел из покоя.

Затуманился Петр. Задумался о завтрашнем дне, о жизни, которая была и которая будет, нахмурил брови...

На другой день запряг Петр в колесницу коней и повез сестер и брата к бурному морю. Поднял жезл, расступилась пучина, и понеслись они по дну вглубь, где дивный высился дворец. Недалеко еще отъехали от берега, как явился к Петру незримый для красавиц Нимфолис в зеленом плаще и сказал:

- Петр, с нечистым замыслом опустился ты в глубину. Приказываю тебе вернуться, если не хочешь погибнуть сам и погубить всех.

Ничего не ответил Петр, хлестнул быстрых коней. Сестры смеялись всю дорогу. И решились братья: едем дальше. Разгневался царь пучин, грянул трезубцем один раз - и убил братьев, грянул второй - и убил сестер. Но не погибли они. Всплыли их тела, соединились навеки в камне.

И люди увидели в море скалы-близнецы Адалары. Повествуют эти скалы о том, как скорбно кончаются попытки взять что-либо силой от души человеческой."

Цитируется по изданию: Легенды Крыма
Автор: М.С. Филатова