Битва в Долине смерти

Эта степная ложбина у местных жителей называется долиной Смерти. Но почему, объяснить толком никто не смог. То ли в Великую Отечественную здесь шли кровавые бои, то ли в наше время на Феодосийской трассе разбиваются автомобилисты. Насчёт последней войны в принципе верно: сюда дошли подразделения стрелковых дивизий Феодосийского десанта в новогодние дни 1942-го, но побоище разыгралось в нескольких километрах севернее, на склонах хребтов Эгета. Почему же всё-таки эти поля связаны со смертью?



Пройти до долины Смерти можно и по трассе Первомайское-Феодосия, но жарковато, да и автомобили несутся тут — будь здоров, точнее, жив. Потому старой дорогой через виноградники выйдем из бывшего селения Карагоз (это сейчас — Первомайское) и пройдём километр-два по тихому просёлку к селу Ключевому (бывшее название Акмелез). На полях, лежащих слева от дороги, внизу под косогором, произошло одно важное событие крымской истории, приведшее к кардинальным изменениям тогдашнего «статус кво».

Предысторией послужила обострившаяся в первой половине XV века борьба Генуи и княжества Феодоро за «общины Готии» — узкую прибрежную полосу от Лусты (Алушты) до Чембало (Балаклавы).

Выходцы из североитальянской республики — генуэзцы — называли эту местность ещё Капитанством, в котором никогда не чувствовали себя полными хозяевами. Их позиции в этой части колониальных владений ограничивались контролем за укреплёнными пунктами и сбором налогов с местного населения. В остальном поселения общины были предоставлены сами себе. Выходцы из Генуи (иначе — Республика Святого Георгия) сумели обосноваться и в древнейших городах нашего солнечного полуострова, переживавших в XIII-XV веках далеко не лучшие времена — Феодосии, Сугдее, Боспоре, а по-средневековому соответственно — Кафе, Солдайе, Воспоро. Но всех этих приобретений властям и торговцам республики оказалось мало.

К началу XV века в Таврике складывается новая политическая ситуация. В это время окончательно ослабевает и начинает разваливаться на части Золотая Орда. Генуэзцы перестают считать себя вассалами татар. Однако их новыми противниками становятся набирающее силу княжество Феодоро, претендовавшее на прибрежные Готию и Чембало, а также хан Хаджи-Гирей, стремившийся к созданию в Крыму независимого татарского государства. Энергичный потомок Чингисхана, добившись независимости от Золотой Орды, приступил к консолидации ханства и стал поддерживать феодоритов.

Началось всё с того, что в 1433 году греческое население Чембало взбунтовалось против колониальных властей и при помощи феодоритов сумело захватить крепость на берегу Балаклавской бухты, а князь Феодоро Алексей ввёл свои войска в город. По всей видимости, некоторые «общины Готии» к 1434 году тоже отказались признавать власть Генуи, и вернуть свои пошатнувшиеся позиции в Таврике колониальная администрация могла только с помощью военной силы. Итальянцы, напуганные таким развитием событий, тотчас снарядили в Таврику военную экспедицию.

В начале июня 1434 года генуэзцы штурмом овладели Чембало, впервые в крымской истории применив артиллерию. Затем захватили единственный порт феодоритов — Каламиту (Инкерман) и двинулись в Кафу частью по морю, частью по суше, сея смерть и разрушения. В Кафе, главном форпосте генуэзцев, войско Ломеллино возросло до восьми тысяч, пополнившись местными наёмниками и просто охочим до наживы людом, и полководец решил идти на богатый Солхат. Но вблизи Карагоза генуэзцев в походном строю неожиданно атаковала конница Хаджи-Гирея и после короткой, но жестокой битвы разгромила захватчиков. Жалкие остатки экспедиции еле смогли вернуться в Кафу, где погрузились на корабли и поспешно убрались восвояси. Татары ещё месяц торговались, продавая пленённых наёмников! Поражение военной экспедиции разрушило планы генуэзских банкиров и властей, и это стало началом конца: всего через сорок один год удачливая черноморская звезда североитальянских купцов, а точнее — красный крест Республики святого Георгия, закатилась. Взошёл на крымский небосклон полумесяц — турки-османы разгромили и генуэзцев, и феодоритов, и даже Крымское ханство попало в вассальную зависимость от Порты.

Но с момента Солхатского побоища татарско-генуэзские отношения меняются кардинально. Консулы стараются не раздражать опасных соседей, посылая ханам подарки, а Гиреи же, заинтересованные в итальянском торговом посредничестве и ссудах, не трогают генуэзцев. Пока сами не попадают в зависимость от единоверцев, но более активных и воинственных — турок.

Увы, о ходе самой битвы почти не осталось сведений. В воспоминаниях в основном говорится о «нецивилизованном» поведении татар и панике среди кондотьеров и их слуг. Так что непросто восстановить события 22 июня 1434 года в долине под Карагозом. Но, зная тактику и вооружение наёмников Генуи и татарских отрядов, можно пролить свет на Солхатскую битву. И ключевые слова тут — арбалет и лук. Рыцари бились на конях и выполнять работу арбалетчиков не могли. Для крестьян же арбалет был слишком дорог. В XIII веке английским королям при всём их энтузиазме не удавалось включить в состав своих армий более нескольких сотен арбалетчиков разом, что постепенно и привело их к мысли о замене арбалетчиков лучниками, которых можно было набирать тысячами. Другим же странам Европы стрелков поставляли города Северной Италии. Самыми искусными мастерами, изготавливающими арбалеты, долгое время были генуэзцы. Тактика арбалетчиков мало походила на тактику лучников. Арбалетчики не пускали тучи стрел навесом на предельную дистанцию. Слишком уж жиденькие получились бы у них тучи, учитывая низкую скорострельность арбалета.

Необходимость подходить к противнику на расстояние, меньшее полёта стрелы из лука, вынуждала арбалетчиков использовать щиты и доспехи. Поражение генуэзских стрелков при Креси в 1346-м, кстати, было вызвано тем, что французы так торопились начать сражение, что не дали арбалетчикам взять из обоза их павезы (щиты-подпорки к арбалетам) и панцири-бригантины. Да и стрелков пятнадцатого века можно назвать лёгкой пехотой только условно. Тяжёлый арбалет весил шесть-семь килограммов, ещё и ворот к нему — три.

Арбалетчики не могли выстраиваться в несколько рядов. Пологая траектория болта не давала задним рядам стрелять через головы передних. Поэтому, если арбалетчиков было много, они образовывали караколе. Первый ряд стрелял и отступал по проходам в построении назад, давая выстрелить следующему ряду. Естественно, громоздкое вооружение арбалетчиков делало такие перестроения очень неуклюжими.

А вот конный лучник ещё со времени скифов и половцев показал себя достаточно грозной боевой единицей. С одной стороны, всаднику было трудно использовать длинный и мощный лук. На одном и том же участке фронта пеших стрелков могло поместиться в несколько раз больше, чем конных. Да и стрелял конник далеко не так часто и точно, как пеший лучник. С другой стороны, конь позволял лучнику удерживать противника на расстоянии и, возвращаясь к обозу, быстро пополнять запас стрел. Наконец, конный лучник быстрее, чем пеший, мог оказаться в нужном месте.

Обычно, обстреливая пехоту, конница «крутила карусель». Всадник мчался вдоль строя пехоты и с дистанции от пяти до полуста метров выпускал несколько стрел, разворачивался и делал новый заход. Но если кавалерия использовала мощные луки и тяжёлые стрелы, то перед ней открывалась ещё одна возможность. Дальность выстрела можно было увеличить за счёт сложения скоростей коня и стрелы. Так действовали монголы: разгонялись и выпускали длинные стрелы с дистанции в триста метров. А потом успевали развернуться, прежде чем оказывались в пределах досягаемости вражеских луков или арбалетов.

Конечно, это только гипотетическая реконструкция, но битва в долине Смерти вполне могла быть избиением генуэзских арбалетчиков татарскими конными лучниками. Да и о каких боевых порядках можно говорить? Налёты конницы на походную колонну решили всё — по-восточному грубо, бессистемно, но эффективно. Увы, это предположение можно было бы подтвердить данными археологии, но раскопки в полях у нынешнего Первомайского никогда не проводились...

Сергей Ткаченко, «Крымская Правда»

Бугаз

— Эх, пустыня это, а не Причерноморье... Дорога ни к чёрту, а может, наоборот, как раз к нему, рогатому! — клял эти места водитель Саша, лишь только узрел меганомские неудобья. И всё удивлялся: чего, мол, сюда люди едут!? Ну там Судак — понятно. Но вот какой-то призрачный Бугаз... Потерпи, Саша!

Каламита, Авлита и не только…

Никто точно не знает, когда в Тавриде возникли пещерные города. Одни учёные относят их начальную историю к раннему средневековью, другие удревняют её на несколько тысяч лет. Но есть среди пещерных городов такой, что более или менее соотносится с историческими хрониками и летописями. Одно «но»: рядом с ним — несколько исторических объектов, никак в какие-либо схемы не подпадающих. Хотя кажется, что об окрестностях современного Инкермана известно всё — ещё бы, каждый день из Севастополя в Симферополь и обратно электрички ходят почти по памятнику культуры.



В VI веке при императоре Юстиниане на скалах в устье Чёрной речки (тогда она называлась Казаклы-Узень) византийцы впервые строят укрепления для защиты своего союзника Херсона от нападений из степной части Крыма. На месте давно покинутой и разрушенной раннесредневековой крепости в 1427 году князем Феодоро Алексеем была построена новая крепость Каламита для защиты единственного порта княжества Авлита. Слово «каламита» переводится различными источниками с греческого как «камыш», «хороший мыс», «красивый».

Расположенный на Чёрной речке, вероятнее всего несколько западнее современной железнодорожной станции Инкерман-1, порт Авлита был конкурентом Сугдеи (Судака) и являлся яблоком раздора между княжеством Феодоро и генуэзцами из Капитанства Готия. В отместку за захват генуэзской крепости Чембало (Балаклава) в 1433 году в следующем году генуэзская эскадра из двадцати галер с 6000 наёмников под командованием Карло Ломеллино подошла к нашему полуострову. В июне 1434-го генуэзцы, отбив у феодоритов Чембало, двинули свои войска к Каламите. Защитникам крепости было предложено капитулировать, на что они ответили, что, если им будет сохранена жизнь, они сдадутся к вечеру следующего дня. Получив согласие генуэзцев, гарнизон и население незаметно для врагов покинули крепость. Обнаружив, что их обвели вокруг пальца, генуэзцы подожгли крепость и вернулись в Чембало. Вскоре Каламита была восстановлена. Обеспечиваемый ею порт продолжал отправлять торговые суда в различные порты Чёрного моря, а также продолжал принимать корабли в своей гавани. А тут как раз генуэзцы были разбиты под Солхатом, хотя это отдельная история.

В 1475 году крепость, как и весь Крым, захватывают турки-османы под командованием паши Гедик-Ахмеда. Применив артиллерию для осады, после захвата они реконструируют стены и башни для использования огнестрельного оружия и дают крепости новое имя Инкерман, что переводится как «пещерная крепость».


До захвата османами Крымское ханство использовало порт Авлита для торговли невольниками с турками. В 1474 году крымские татары продали через Авлиту людей, захваченных во время первого набега хана Менгли I Герая на Украину. После 1475 года из-за соседства с турецким гарнизоном монахи расположенного у подножья горы монастыря святого Климента оставляют его.

После присоединения Крыма к Российской Империи Инкерман теряет своё значение как крепость, но в 1854 году во время Крымской войны российская армия проигрывает два сражения: при Инкермане и на Чёрной речке. О сражении на Чёрной речке, неудавшейся попытки снять блокаду Севастополя, его участник Лев Толстой написал своё единственное стихотворение, в котором есть строки: «Гладко вписано в бумаги, да забыли про овраги».

После присоединения Крыма к Российской Империи Инкерман теряет своё значение как крепость, но в 1854 году во время Крымской войны российская армия проигрывает здесь два сражения: при Инкермане и на Чёрной речке. О сражении на Чёрной речке, неудавшейся попытке снять блокаду Севастополя его участник Лев Толстой написал своё единственное стихотворение, в котором есть строки: «Гладко вписано в бумаги, да забыли про овраги».

Да, овраги и балки в районе нынешнего Инкермана знатные. Скалистые их склоны испещрены недоступными отверстиями, нагромождения камней исполнены тайны: то ли слетели каменюки сверху, то ли это остатки кладки «всех эпох и народов». А пейзажи вокруг!

С кромки обрыва на юго-востоке хорошо видна Загайтанская скала, в обрывах которой в несколько ярусов расположились пещерные сооружения средневекового поселения, фактически неизученного. Здесь насчитывается до трёхсот пещер, а даже названия поселения историки не знают! На обращённом к нам склоне горы — выработки карьера по добыче блоков строительного известняка, который уничтожил уже добрую половину этой горы. На левом берегу реки Чёрной — знаменитые Федюхины высоты, где проходили ожесточённые сражения в годы Крымской и Великой Отечественной войн. Правее и ниже на краю обрыва — искусственные пещеры в три яруса. Спустившись в них по ступеням, можно в несколько ином ракурсе увидеть долину Чёрной и Загайтанскую скалу. Кстати, интересно происхождение названия последней. За Монастырской скалой, в устье балки, которая теперь почти засыпана отвалами карьера, в начале позапрошлого века располагался хутор отставного майора Гайтани. Позже балка, где находился хутор, стала именоваться Гайтанской, а скала, стоящая за ней, — Загайтанской, то есть стоящей за Гайтанским хутором.

С этим обрывом Монастырской скалы связано ещё одно замечательное событие российской истории. В 1787 году здесь, на территории Каламиты, князем Потёмкиным был построен небольшой дворец для приёма Екатерины Великой, из которого ей был явлен российский Черноморский флот, построенный за два года!

Побывать на развалинах Каламиты и не посетить Инкерманский монастырь? Это просто невозможно, здесь так органично вытекает всё из всего...... Монастырские постройки пострадали в период Великой Отечественной войны. В зданиях бывшего монастыря и пещер во время обороны Севастополя находился штаб 25-й Чапаевской дивизии. У подножия скал — могила воинов, погибших в это время. Рядом полуразрушенное здание монастырской гостиницы, где в 1825 году останавливался Александр Грибоедов, впоследствии писавший: «Самое замечательное, что я видел в Крыму, — ночной Инкерман».

Инкерманский, как мы его теперь называем, монастырь возник, как и остальные пещерные монастыри Крыма, в период иконоборчества в VIII-IX веках и существовал примерно до конца пятнадцатого века. В 1852 году по инициативе архиепископа Иннокентия в пещерах был открыт небольшой монастырь, именовавшийся Инкерманской киновией во имя св. Климента. В Крымскую войну киновия прекратила своё существование, но была возобновлена через несколько лет.

После упрочения советской власти в 1926 году Инкерманский скит был закрыт. В 1991 году началось его восстановление, частично реставрировали наземную церковь Святой Троицы. Ведётся богослужение и в церкви Святого Мартина (через неё проходит лестница к полукруглой башне Каламиты). Рядом — небольшая часовня и церковь Святого Климента. Эти святые, Климент и Мартин, вообще-то были римскими папами. По преданию, Климент, друг апостола Петра, был им рукоположен на епископство в Риме (он был третий) в I веке. За христианскую деятельность его сослали на каменоломни на окраину Римской империи — в Тавриду. Там он обрёл паству в две тысячи человек. Работая на каменоломне, он высек самый первый храм в скале, в котором тайно проводились обряды, а также явил святой источник. Святой Климент продолжал нести Слово Божие, за что был схвачен и утоплен в районе Казачей бухты. Мощи его раз в год появлялись на островке нетленными, привлекая тысячи паломников. В 861-м году Константин Философ (Св. Кирилл, тот самый, что с братом Мефодием создал славянскую азбуку) «обрёл» мощи, оставив часть в Херсонесе, остальные увёз в Рим. В 988 году князь Владимир после крещения забрал в Киев часть христианских святынь из Корсуня, среди них — мироточивую главу Святого Климента, которая сейчас хранится в Дальних пещерах Киево-Печерской лавры, продолжая мироточить.

А вот Мартина Исповедника сослали сюда в середине VII века. Для позднего Рима это уже христианские времена, но... Святитель Мартин был избран на римский престол и много сил отдал борьбе с захлестнувшей тогда ересью монофелитов. Мартин, твёрдый поборник православия, созвал в Риме Поместный собор, который осудил ересь. Святитель одновременно послал константинопольскому патриарху и императору послание с увещанием вернуться к православному исповеданию. Разгневанный император приказал схватить старца и судить, используя клевету и лжесвидетелей. В темницах пожилой Мартин потерял здоровье и просил смерти. Но молиться не прекращал! Мучители были поражены мужеством исповедника и заменили смертную казнь ссылкой в отдалённый Херсон. Там святитель и скончался, изнурённый болезнью, нуждой, голодом и лишениями в сентябре 655 года. Ересь монофелитов была осуждена на VI Вселенском соборе в 680 году. Мощи папы Мартина были перенесены в Константинополь, а потом — в Рим.

Вот такой «бульон» истории — из тенистых дубрав княжества Феодоро, прожаренных солнцем галер генуэзцев, утончённых духов галантного века, пороховой гари войн разных эпох, веры римских священников. Всё — в одном месте, и это место — рядом с нами. Электричкой можно к нему проехать...

Сергей Ткаченко, «Крымская Правда»

Балаклава — колыбель пиратства

Сколько названий у этой бухты! Сюмболон, Симболон, Чембало, Ямболи, Балаклава... Очень трудно описать всю историю с географией «оригинальнейшего уголка пёстрой русской империи». И эти слова Александра Куприна хорошо характеризуют берега южнее нынешнего Севастополя. Всего не охватить, но вот начало начал... Тем более связано оно с романтикой и трагедией пиратства, с давних времён возникшего именно на крымской земле.



Нет, капитан Блад или там кровожадный Морган не захаживали в Чёрное море. Как не был здесь и какой-нибудь Джек-Воробей. Но без всхлипов воды под примитивным веслом в этой чистейшей бухте Гераклейского полуострова история пиратства будет неполная. Ведь истоки опасного дела джентльменов удачи начинаются с седой крымской древности.

Археологические данные свидетельствуют, что освоение прибрежных вод нашего полуострова началось ещё со времён неолита. В тот древнейший новокаменный век жители гористого берега додумались до плотов и примитивных лодок. Но со временем мореходство совершенствовалось — появились так называемые камары.

Это такие суда, прообраз ладей руссов и казачьих «чаек». Название, правда, уже времён римского присутствия на Чёрном море: как свои лодки называли тавры, неизвестно. Могли быть маленькими, в десяток гребцов, а могли строиться вместимостью в пятьдесят-шестьдесят человек. Отличием камар были особенности их устройства: наращиваемые борта, закрываемый шкурами верх (парусов на камарах не было), приподнятые и одинаково заострённые нос и корма, возможность быстро двигаться на вёслах вперёд и назад без перестановки руля — оттого и простота в управлении.

Так вот эта самая седая древность на нашем полуострове связана с таврами, населявшими горный Крым, который по имени этих племён назывался тогда Таврией или Тавридой. Горные племена тавров находились на более низком экономическом и культурном уровне развития, слабо контактировали с греками и прослыли у них диким и жестоким народом. А главным источником по истории взаимоотношений двух древнейших народов Ойкумены, населённой земли, стали для нас мифы и сообщения историка Геродота, жившего в пятом веке до нашей эры.

Впервые тавры упомянуты в его «Истории». В этом сочинении, датированном серединой V века до нашей эры, Геродот кратко описал территорию, населяемую таврами. По его словам, это гористая, выступающая в Понт страна, расположенная между Керкинитидой и Херсонесом Скалистым, или, если пользоваться современными топонимами, между Евпаторией и Керченским полуостровом. «Отцу истории» принадлежит и наиболее яркое описание обычаев горцев. Они приносят в жертву богине Деве потерпевших кораблекрушение или захваченных в открытом море эллинов. «Живут тавры грабежами и войной», — подытоживает Геродот.

Традиция, начало которой в отношении тавров положил Геродот, осталась определяющей для почти всей античной историографии. В большинстве случаев древние авторы более или менее подробно пересказывали Геродота или придумывали собственные «псевдотаврские» сюжеты. К числу последних принадлежат такие знаменитые, как «Ифигения в Тавриде» Еврипида и некоторые эпизоды «Посланий с Понта» Овидия.

Независимым от Геродота источником, по-видимому, пользовался Страбон, по сведениям которого когда-то «скифское племя тавров» занимало большую часть Крыма, а наиболее опасными для мореходов были окрестности бухты Симболон Лимен, где тавры чаще всего устраивали засады.

О жестокости и суровых нравах тавров сообщают и другие античные авторы. Псевдо-Скимн, например, характеризует их следующим образом: «Тавры — народ многочисленный и любит кочевую жизнь в горах; по своей жестокости они варвары и убийцы и умилостивляют своих богов нечестивыми деяниями».

А вот под такими «деяниями» греки разумели пиратство. Сведения о процветании пиратства у тавров приводят и античные географы. Эти морские разбои, ставшие обычаем и доходным промыслом, покрыли таврическое побережье столь печальной славой. Понтийское пиратство временами принимало невиданный размах, парализовывало морскую торговлю и плавания настолько, что боспорскому царю Евмелу пришлось принимать активные меры борьбы государственного масштаба. Его войска напали в первую очередь на гавань Символов, находившуюся на месте современной Балаклавы. Эта исключительно удобная бухта была настоящим притоном таврских пиратов. Но это уже был третий век до нашей эры.

Однако справедливости ради надо отметить, что основными занятиями тех тавров, которые обитали в стороне от морского побережья, были земледелие и скотоводство, упоминается в мифах также ткачество. Лишь приморские тавры могли заниматься пиратством, да и то в сочетании с морским собирательством и рыболовством. Не так страшны тавры, как их малюют античные греки. Просто никому не хочется расставаться с товаром или денежками. Да и сами греки не прочь были побаловаться морским разбоем.

Об этом говорят и археологи, так и не нашедшие что-либо на берегах нынешнего Чёрного моря, что прямо указывало бы на пиратство тавров. Однако здесь есть два «но»... Во-первых, никто специально не искал, да и трудно сейчас найти таврские поселения в условиях курортного побережья. А во-вторых, на помощь нам может прийти наука о названиях — топонимика.

Рядом с Балаклавой, всего в нескольких километрах через горы, есть село Оборонное. Кругом — дубовые леса и виноградники Золотой Балки. Красивые место и название. Но нам интересно, как оно звучало до послевоенного переименования. Так вот, называлось селение Камары, причём с давних пор! Ничего не напоминает это отнюдь не комариное наименование? Да-да, чуть выше я уже описал древние пиратские суда — камары. Потому можно предположить, что именно в этих краях в древности изготавливали свои лодки тавры-мореходы. Леса в ту пору были дремучие — не в пример нынешнему шибляку. А может, и прятали тавры свои камары в здешних горах — подальше от воинов Евмела или римских легионеров. Ведь именно из латыни, языка римлян, пришло слово «пират», и употребляется сейчас в современном значении. Но вот произошло оно от греческого «пейратис», а в переводе это означает «человек, ищущий своё счастье на море». Вот и искали это призрачное счастье и тавры, и фракийцы на западном берегу Понта, и кавказские прибрежные племена, выходившие на своих камарах в морскую неизвестность.

Сергей Ткаченко, «Крымская Правда»

Херсонес

Всё, Крым замкнулся в своих берегах. Я на мысе Херсонес. Позади — Тарханкут, сивашские тюпы и азовские мысы, керченские Фонарь и Такиль, далёкие Опук и Чауда, мыс Святого Ильи и загадочный Меганом. В прошлом — новосветские «динозаврики» и медведь Аюдага. Гребёнка южнобережных мысов с самой южной точкой страны — Сарычем. Недавно исхоженные Айя и Фиолент. Всё, Херсонес!



Существует ещё новогреческое название этого мыса — Кап-Фанари, то есть мыс с фонарём. Наверное, оно самое правильное, ведь Херсонес на старогреческом означает «мыс», «полуостров». И потому мысов с таким названием на земном шаре несколько, один из них, например, на острове Сардиния. На Керченском полуострове есть мыс Зюк, иногда называемый Зенонов Херсонес. Да и на этом, черноморском мысе, на западном берегу Казачьей бухты археологами найдено небольшое античное поселение, зависевшее от Херсонеса-полиса. По имени упомянувшего этот посёлок древнегреческого географа городище носит название Страбонов (Малый) Херсонес. Результаты раскопок позволяют предположить — так говорят маститые археологи, что он возник в третьем веке до нашей эры и был разрушен скифами лет через сто.

Но с Малым Херсонесом связана одна из загадок, вероятная разгадка которой до сих пор не признана большинством археологов. Дело в том, что каменная кладка зданий одного из его кварталов, раскопанного севастопольскими археологами, очень напоминает древнеегипетскую и разительно отличается от античной и средневековой кладки греческого Херсонеса. Поэтому учёные пришли к выводу, что Страбонов Херсонес является единственным открытым пока крупным городом кеми-обинской культуры! А это — археологическая культура медного века, третье тысячелетие до нашей эры, и изучена она в основном по курганным захоронениям и предгорным стоянкам. Но и тут найдено два кургана кеми-обинской и древнеямной культур! Для финальных фаз каменного века — мезолита и неолита — достоверных данных нет. Просто никто из специалистов здесь каменным веком не занимался. Места находок мезолитической и неолитической индустрии были отмечены близ Севастополя. И, возможно, памятники эпохи камня в этих краях просто ещё ждут своих исследователей. Хотя это как-то не модно в среде классической археологии, которую некоторые историки называют самой консервативной наукой.


Какие приморские города у кочевников?... Ещё бы: море рядом, а до колонистов-греков ой как далеко! В Элладе тогда греческих племён не было — они проникли сюда из придунайских областей в начале второго тысячелетия до нашей эры! Даже критская культура не вступила ещё в своё время расцвета... А тут какие-то кеми-обинцы на Херсонесе! Не может быть? В нашем Крыму всё может и могло быть, скажу вам...

Но вряд ли большинство посетителей мыса Херсонес знают древнюю историю этих мест. У всех на слуху новейший период.

Крутой обрывистый берег. Ровное каменистое поле — ни деревца, ни кустика. Здесь в дни севастопольской обороны находился Херсонесский, по названию мыса, аэродром. Сюда, отбиваясь от наседавшего врага, третьего июля сорок второго года отходили защитники Севастополя. Трагедия севастопольского лета 1942-го хранит много тайн, хотя и написано о ней немало. Как сказал ветеран, прошедший ад Херсонеса и тоску лагерей — немецких и советских: «Должны были прийти катера, нам обещали командиры, хотя и сами в это мало верили. Но до ночи надо было держаться...».

И севастопольцы держались. Шли в ход последние патроны, гранаты. А когда они заканчивались, солдаты и матросы бросались в рукопашную. Некоторые прыгали с обрывов в море, надеясь спастись. Неоднозначным было решение командования флота и оборонительного района эвакуироваться на Кавказ самолётами и малыми катерами. Даже сейчас упоминание о мысе вызывает ассоциации: «А, это там, где адмирал Октябрьский бросил свои войска...».


Ещё несколько дней на мысе звучали выстрелы, по ночам тревожно светили немецкие ракеты. Прижатые к береговому обрыву, почти без боеприпасов, без пищи и без воды герои Севастополя продолжали сражаться до последнего. Многие пали смертью храбрых, ещё больше людей попало в плен. Трагедия, но — героическая.

Сейчас модно поливать грязью отечественную историю и утверждать, что флот в последней войне не принёс никакой пользы и вообще проиграл врагу. Пусть это останется на совести тех, кто так говорит. Они по меньшей мере не уважают память о многих тысячах наших моряков, погибших на той войне. Известны ли таким «знатокам» истории следующие цифры? Оборона Гонконга длилась тринадцать суток, оборона Сингапура — сорок пять суток (включая осаду), оборона немцами французской крепости Гавр — десять. А оборона Севастополя продолжалась двести пятьдесят долгих дней и ночей...

С Херсонесом связано ещё одно событие, о котором сообщило Совинформбюро 12 мая 1944 года: «Сегодня, 12 мая, в Крыму закончилась операция по очищению мыса Херсонес от остатков немецко-фашистских войск, разбитых при овладении городом Севастополем...». Теперь наступила очередь немецкого «Дюнкерка», но это уже другая тема. Кстати, немцы обороняли Севастополь меньше месяца, с 18 апреля. Не удержали — и тоже гибли на Херсонесе...

У Херсонеса есть ещё одна достопримечательность. До недавнего времени о ней не принято было говорить: секретность окружала всё связанное с противоракетной обороной СССР. Ведь именно для этих целей здесь была сооружена крупнейшая станция загоризонтного слежения и предупреждения ракетного нападения. Как указывают официальные источники, она постоянно следила за территорией Турции, Саудовской Аравии, Израиля и части Ирана и даже первой обнаружила пуски ракет «Скад» во время войны в Персидском заливе, а также единственный запуск баллистической ракеты «Иерихон» на испытаниях в Израиле. Назывался этот объект «Днепр». После развала Союза он отошёл к Украине (как и такая же станция в Мукачево) и стал гордо именоваться Южным центром радиотехнического наблюдения. До февраля этого года информация с его аппаратуры передавалась в Солнечногорск и херсонесская станция функционировала в едином режиме с другими средствами систем предупреждения о ракетном нападении и контроля космического пространства стран СНГ. В феврале 2008 года Россия объявила недействительным соглашение от 1997 года, по которому использовала станцию, мотивируя своё решение тем, что ресурсы объектов были исчерпаны ещё в 2005 году. Срок эксплуатации РЛС в интересах РФ истёк в полночь 26 февраля 2009 года. «Согласно договорённостям в полночь 26 февраля станции прекратили работать. Станции находятся в исправном состоянии. Сейчас они используются для контроля космического пространства над Украиной», — заявили полгода назад в Национальном космическом агентстве Украины. Киев также не исключил, что РЛС будут работать в интересах европейских стран. Но бывший суперсекретный объект почему-то оставляет впечатление заброшенного. Много насмотрелся за свои путешествия в бывшие военные части, будь то аэродром или станция связи. Так, в Южном центре когда-то окружавшее территорию проволочное заграждение во многих местах повалено, антенны зияют дырами в обшивке, нигде не видно людей. В общем, теория руин по-украински в своей начальной стадии.

Хоть соседствующий с украинской станцией знаменитый Херсонесский маяк хорошо выглядит. Может, потому, что принадлежит другому ведомству? На Чёрном море первые маяки, Херсонесский и Тарханкутский, были построены в 1816 году, но начали освещение 16 июня 1817 года после установки фонарей-рефлекторов, доставленных из Санкт-Петербурга директором Балтийских маяков Леонтием Васильевичем Спафарьевым. Ему, родившемуся в 1765 году, судьбой было предначертано прожить долгую жизнь в условиях непрекращающихся войн и увековечить своё имя созданием маячного дела в России.

О необходимости ограждения этих опасных мест маяками разговоры велись давно. Даже сейчас там, под гладью моря, — коварная гряда, на несколько сотен метров уходящая от берега. Местные ныряльщики, вытаскивая иногда из пучины то обомшелый якорь, то античную керамику, рассказывают, что там просто кладбище кораблей.

Леонтий Спафарьев в начале 1813 года прибыл в Севастополь и совместно с командиром Севастопольского порта Рожновым выбрал место для будущих маяков. И вот в 1816 году две белокаменные конические башни с фонарными сооружениями высотой тридцать по шесть метров взметнулись на оконечностях коварных мысов. После ввода в строй Херсонесского и Тарханкутского маяков по предложению Спафарьева была образована Дирекция маяков и лоции Чёрного и Азовского морей. А в конце 1817 года за успешное строительство первых каменных маяков на Чёрном море ему было присвоено звание генерал-майора.

Теперь всё стало на свои места — и тайны загоризонтных атак, и древнейшие поселения в Причерноморье, и трагическая история севастопольской обороны, и самое главное — верное название мыса. Кап-Фанари, что на полуострове, то есть Херсонесе...

Сергей Ткаченко, «Крымская Правда»

Крымский фонтан спас Кутузова

Как там в легенде: «Однажды на рассвете жители Алушты увидели на рейде множество кораблей. Это у крымских берегов появился турецкий флот под командованием сераскира Гаджи-Али-бея. Не успели жители укрыться в горах, как вооруженные турки, словно саранча, полезли на берег. Казалось, никакая сила не сможет остановить их...» Сила нашлась — и о ней на полуострове помнят до сих пор. Редкий человек, впервые подъезжающий к Алуште, не оборачивается на приметный барельеф, обрамляющий каменную чашу. Именно здесь 24 июля (5 августа по современному календарю) 1774 года обычный крымский фонтан вошел в историю и стал легендой.

Симферополь — город, собравший народы и веру

Здесь причудливо переплетаются неширокие улочки и минарет соседствует с колокольней. Старый город — так называем этот столичный район мы, нынешние симферопольцы, а для наших предков он просто олицетворял суть имени «Симферополь» — город-собиратель, в котором переплелись и ужились люди разных национальностей и веры.

Потерянный храм

Почти сто лет назад Григорий Москвич в своём «Путеводителе по Крыму» писал об этих местах: «В нём проживают русские, греки, поляки, армяне, татары, цыгане, караимы, крымчаки, евреи и другие национальности. В городе имеются девять православных церквей (кроме домовых), католический костёл, лютеранская кирха, две армянские церкви, тринадцать татарских мечетей, две синагоги и караимская кенасса». Ещё рядом были улочки и переулки: Русская, Греческая, Татарская, Караимская, Армянский, Крымчакский, Цыганский, Еврейский... — почти все они исчезли с карты города шесть десятков лет назад. Некоторым, как и народам, давшим эти названия, удалось вернуться в город уже в наши дни. А вот многих храмов Симферополь недосчитался. Уникальные по архитектуре, росписи, истории здания в разгар политической борьбы или городской реконструкции становились в лучшем случае складами, а чаще просто стирались с лица земли, как стало с ныне возрождаемым Александро-Невским собором. Исчезли армянские церкви с улиц Горького (ранее Дворянской) и Кавказской (Армянской), развалины остались от немецкой кирхи на Карла Маркса, пришли к забвению православные храмы, синагоги, мечети, на Пархоменко (Караимской) в здании кенассы (сейчас возвращается караимам) разместился радиоузел. Что же сохранилось? Пройдём по улочкам старого города в поисках былых названий и давних храмов.

С улицы Ленина сворачиваем в переулок Спендиаровых — когда-то он назывался Мечетным и подводил тогдашних мусульман Симферополя к старинной мечети Кебир-Джами — вон возвышается островерхая башня минарета. Считается, что именно эта мечеть, выстроенная из белого камня и освящённая в 1508 году, дала название городу, у которого через века и появился Симферополь, — Ак-Мечеть (Белая мечеть). Теперь подходить к храму надо с улицы Курчатова, да и облик неоднократно перестраиваемого здания далёк от исторического, сохранившегося лишь на старинных открытках. К примеру, на той, где минарет мусульманской мечети «смотрит» на купола православного Петропавловского собора. Они и сейчас «видят» друг друга. От переулка Спендиаровых спустимся до улицы Володарского (когда-то она называлась Верхне-Петропавловской), затем пересечём Пролетарскую — и мы на Октябрьской (Петропавловской, кстати, с недавних пор это имя носит площадь перед храмом). Чёрные купола и золотые кресты — собор Святых апостолов Петра и Павла, возведённый в 1870 году. Впрочем, церковь, хотя и небольшая, появилась здесь ещё в 1805 году, но через два десятка лет, когда в центре был освящён Александро-Невский собор, церквушку закрыли. Прошли годы — и на месте ветхого здания возвели новый храм с высокой колокольней, через полвека после освящения он стал складом. Но сейчас здесь вновь ставят свечи к иконам. Как и в Свято-Троицком кафедральном соборе, что через дорогу — на Одесской.

Хотя раньше никакой улицы Одесской в Симферополе не было — была Греческая. И храм этот, освящённый в 1796 году и перестроенный в 1868-м, тоже назывался греческим — в этом районе жили в основном греки.

Ни переулка, ни «Океана»

От Греческой в былые годы можно было спуститься через Еврейский переулок (потом он стал носить имя погибшего в войну подпольщика Степана Урадова, после реконструкции этих кварталов переулок вовсе исчез) к Салгирной (ныне проспект Кирова). Здесь было красивейшее здание главной крымской Хоральной синагоги. Её закрыли восемьдесят лет назад, но сразу не снесли: в большом двусветном зале с огромным балконом стали собираться работники промкооперации — для них устроили клуб. Потом синагога стала клубом для медработников, затем — складом, в котором в 1965 году случился пожар. Внутреннее убранство сгорело, но крепкие стены выдержали.

— Здание ведь тогда почти не пострадало, — вспоминает старожил Симферополя Валентина Самохина. — Лишь кое-где покрылось копотью, его бы очистить, отреставрировать и сохранить если уж не как культовое, то как архитектурное. Я с родителями жила в старом городе, в Тёмном переулке (сейчас он Телевизионный — Ред.), так бабушка, всю жизнь прожившая в тех местах, рассказывала, что до революции их соседями по двору были евреи, хорошая верующая семья. И, хотя в районе было ещё несколько синагог, соседи предпочитали молиться в этой Хоральной, построенной, как они говорили, ещё в восьмидесятых годах девятнадцатого века. Вот бы сохранить для истории такое старинное здание, с которым, наверное, у многих были связаны свои воспоминания. Кстати, у меня и у мужа они тоже есть — наша семья началась с этого здания. Правда, тогда это был уже склад, а не синагога, но огромные арки над окнами первого этажа сохранились. Под одной из них мы с моим Павлом укрылись от проливного дождя — возвращались из кинотеатра. Помню, ливень был страшный, а я в лёгком платьице, вся продрогла. Павел укрыл меня своим пиджаком, а потом в первый раз за несколько месяцев встреч поцеловал и попросил выйти за него замуж. Уже сорок пять лет мы вместе и, знаете, каждый раз, когда проходим мимо того места, где была «наша арка», грустим, что она не сохранилась.

Здание синагоги разрушили в 1975 году во время реконструкции этой части города, а годом раньше не стало стоявшего рядом (на углу Салгирной и Петропавловской) здания католического костёла. Его называли ещё польским — прихожане и служители были в основном поляки. На месте синагоги и костёла возвели двухэтажное здание с огромными окнами. Так в находящемся вдали от моря Симферополе появился свой «Океан» — магазин, где торговали всевозможной рыбой: живой, мороженой, консервами.

— Магазин был шикарный, — вспоминает Владимир Павлов, живший тогда по соседству. — Мы каждое воскресенье устраивали дома «рыбный день», покупая свежую и качественную рыбку в «Океане». А некоторые мужики, знаю, пользовались магазином, чтобы потом с гордостью рассказывать жёнам об удачной рыбалке, хотя сами с друзьями отправлялись совсем по другим делам. Жаль, что магазин закрыли, — такого в городе больше нет.

Вместе с магазином в конце прошлого века исчез и одноимённый ресторан, что находился на втором этаже здания. Кстати, ресторан этот запечатлён в кино — в 1982 году в Крыму снимали фильм «Шофёр на один рейс». Помните, герои Олега Ефремова и Лидии Федосеевой-Шукшиной к югу едут на машине. Ужинали они как раз в «Океане». Рыбный магазин и ресторан частично повторили судьбу синагоги и костёла: нет, здание с огромными окнами, выстроенное на месте храмов, не снесли — просто «переквалифицировали» под магазины бытовой техники. У города, перешагнувшего 225-летний рубеж, появляются новые ценности и идеи. Хотя приглядитесь к прохожим на столичных улочках: как и раньше, это люди разных национальностей и веры, которых смог объединить Симферополь — город-собиратель.

Наталья Пупкова, «Крымская Правда»